Logo
SECAM

ENGLISH / CHINESE / ARABIC
Обратная связь

Главная
Учебные материалы
Образование
Наука
Форум


Design: Verum Crew

Василий Астапов, скульптор


Зубов – потомок Зубовых


Сотворение портрета
Этими записями я не ставлю перед собой задачу показать Владимира Ивановича Зубова как одного из крупнейших ученых России. Как и вообще в цикле своих рассказов о работе над скульптурным порт-ретом, я хочу показать портретируемого таким, каким я его вижу со стороны, глазами художника, при встречах с ним и беседах.
…Один ленинградский художник как-то сказал мне:
― Сейчас я пишу портрет ученого – математика Зубова. Знаешь, задача чертовски сложна: он не-зрячий. И в этом для меня вся трудность: достойно показать ученого, не акцентируя внимания на осо-бенности его внешности. А голова, для художника – находка! Какие интереснейшие черты лица!.. Тебе бы его вылепить, это из твоих натур, или, как ты любишь говорить, из твоих героев. Ты бы сработал из него портрет, это уж точно…
Позже, на одной из выставок ленинградских художников, я увидел работу этого живописца. На по-лотне – уже не молодой, но и не то чтобы уж и старый, а человек зрелых лет в фасовом изображении, несколько присклоненный, читающий текст пальцами рук по методу Брайля. Ракурс головы именно та-кой, при котором выпуклый, с большими залысинами открытый лоб показывает нам незаурядного чело-века, углубленного в работу. Наклон головы позволяет скрыть от зрителя глаза портретируемого. Это, видимо, и являлось главной задачей художника при компоновке портрета, но при этом он поступился выразительностью лица портретируемого.
С Владимиром Ивановичем меня свел один из общих наших знакомых. Встреча состоялась на квар-тире ученого.
За огромным столом, благодаря массивным фигурно точеным ножкам, не гнущимся от обилия сне-ди и еще не открытых бутылок с «влагой Везувия» – (любимое определение Владимира Ивановича), – в гостиной комнате собралась группа аспирантов и кандидатов наук из различных регионов России. Моло-дые люди приехали послушать лекции–консультации именитого ученого. Расселись по обе стороны сто-ла. А он, Зубов, стоял в дальней, торцевой стороне стола и вел разговор о каких-то, моему мышлению недоступных, взаимодействиях между отдельными частями какого-то механического сооружения. Зубов страстно и убедительно рассказывал о чем-то таком, чем я никогда не интересовался, от чего был далек, но все же нутром своим чувствовал, что беседой профессора собравшиеся глубоко заинтересованы. И в какой-то момент мне подумалось: а слепой ли человек «видел» все то, о чем рассказывает своим учени-кам?! И так ли уж незряч он, ничего не видящий? А может, у него иное видение, чем у нас, у зрячих, бо-лее обостренное, ниспосланное из другого, высшего, духовного мира, незнаемыми нами силами, переда-ваемое только избранным?!
Он разговаривал с молодыми учеными, как, наверное, библейские пророки говорили со своими на-родами. Фигура его, даже несколько грузноватая, монументальная, возвышалась над сидящими. Обла-ченный в черный вязанный свитер (а не в костюм и при галстуке, каким он изображен на известном мне полотне), он, с запрокинутой кверху слегка курчавой, начинающей серебриться головой, весь был обра-щен к Космосу, к Тому, Кто там – выше нас, выше внимательно слушающей аудитории, выше его само-го. Лицо ученого, мелко поизрытое неосторожным обращением с немецкими «сюрпризами» – взрывны-ми устройствами времен войны и ранней юности Зубова, лицо его, с остановившимися незрячими глаза-ми, спрятавшимися за мясистой припухлостью нижних век, в эти мгновения было вдохновенным и пре-красным.
Таким мне и захотелось изобразить это лицо.
В отведенную для лепки портрета комнату огромнейшей зубовской квартиры я перевез все, что не-обходимо для работы: глину, гипс, станок и подиум.
На кресло подиума с помощью домашних мне с немалыми усилиями удалось водрузить академика, запеленатого в телогрейку, в шерстяные пледы, платки и еще бог весть во что… У Зубова был страшный радикулит, однако он не отказался позировать. И работа началась… О ней, наверное, лучше расскажет сам Владимир Иванович.

Нить Ариадны
Я чувствую, что и я сам втянут в создание скульптурного портрета. Меня вы познакомили с самим процессом всей своей работы: показали, что значит вращающийся подиум, на котором я должен воссе-дать в кресле, что такое станок для лепки – я прощупал его, и вращающуюся «звездочку», или, как вы еще ее называли – «паука», и крышку на нем. А ваш станок, оказывается, своего рода сужающаяся квер-ху табуретка–подставка определенной, нужной для мастера высоты. Своими руками я «увидел» и каркас на щите, увешанный деревянными крестиками, чтобы глина, которою вы будете облепливать каркас, не оползала вниз.
А потом, когда вы стали лепить и дали мне кусочек глины, я поразился ее удивительной пластично-сти. Вы пояснили, что это самая лучшая из применяющихся для лепки скульптур – кембрийская, и еще ее называют «ленинградской», а точнее «пулковской». Глина зеленоватая. Такой глины, сказали вы, по словам Анны Голубкиной, долгое время работавшей у Родена, нет ни во Франции, ни в Италии. И еще: «Небрежное отношение к глине – это тоже, что топтать цветы». Так уважительно говорила Анна Семе-новна об этом благородном материале.
Я долго мял кусочек кембрийской глины, скатывал ее в шарик, вытягивал в «колбаску», вновь раз-минал, нюхал, стараясь понять ее запах. Она отдавала чем-то первозданным и вечным, как само сотво-рение земли…
Вы, Василий Павлович, высказали интересную для меня мысль: для вас, прежде чем приступить к работе над портретом, важно увидеть его как бы готовым, – вылепленным, хотя на станке даже глины еще нет, а лишь всего-навсего голый каркас с деревянным крестиками. Вы уже в пустом пространстве одним воображением своим зримо представляете завершенным будущее свое произведение. Только в этом случае может быть обеспечен настоящий успех. Портрет уже состоялся в сознании мастера. Он зрим. И остается только заполнить глиной пустой в пространстве на станке. И все!.. Все чрезвычайно просто!.. И это похоже на мышление математиков. Настоящий ученый может абстрактно увидеть реше-ние какой-то задачи или формулы, вернее – видит ее окончательный результат. Дальше только найти пути подхода к решению этой формулы. И ученый ищет эти пути, стараясь найти самый короткий и са-мый верный…
…Меня поразило: как много вы ходите около станка: взад-вперед, взад-вперед… Это сколько же надо километров протопать на таком малом пространстве, как в этой комнате, во имя одной лишь цели – увидеть главное в своей работе со стороны…
Я ловлю каждый звук ваших шагов, то стремительно, когда вы резко подбегаете к станку, чтобы, как я понимаю, что-то, внове увиденное, исправить, пока мысль не утеряна, то вдруг замрете на месте, видимо, взвешивая, анализируя, какое же нужно принять решение… Я слежу за каждым прикосновением ваших рук к глине, прикосновением сначала энергичным, эмоциональном, можно сказать – смачным, когда глина еще очень мягкая, податливая, легко передвигаемая в процессе композиционных поисков и утрясок, а потом замедленным, но по-прежнему энергичным и выверенным, когда она, глина, уже при-обретает пластическую упругость. И вдруг слышу необыкновенные слова: «Ну, работа пошла!» «Работа пошла» – думаю я, – значит, скульптор нащупал в работе ту нить, подобную нити Ариадны, за которую должен держаться, боясь порвать ее, боясь утерять конец этой путеводной нити, творческой находки…
Я за всю жизнь, исключая первые шестнадцать лет, когда я мир видел таким же прекрасным, как и все люди, – за всю жизнь я никогда не приближался к искусству так близко, как во время нашей с вами работы. Если бы вы только знали, что вы сделали со мной!.. Вы открыли мне глаза… Я надеюсь, вы по-нимаете, в каком смысле я это говорю… Вы душу мне высветлили… Вы вылечили меня… Да-да!.. Я нисколько не преувеличиваю: вылечили в прямом смысле. Когда вы впервые пришли ко мне, я страдал жестоким обострением радикулита. Когда мы стали работать, почувствовал, как мой «любимый» ради-кулит начинает исчезать, и исчез совсем. Какая-то энергия излучается от вас во время лепки, какие-то биотоки… Раньше я думал, что только мы, математики, можем гореть на работе, забывая обо всем, – и о своих болезнях, и о том, что на свете есть безудержно бегущее время. Все забываем… Мы устремляемся в дали Вселенной, мы творим для нее, матушки-Вселенной, и существуем в ней самой, растворяемся в ней. А живопись, скульптура, казалось мне, это все несерьезно, это все для праздных людей…
– Нельзя ли это понять так, – постарался я поддержать интересное направление разговора, во время которого лицо Зубова, при запрокинутой несколько кверху голове, начинало светиться внутренним пла-менем восторженной творческой натуры, – нельзя ли вас, как ученого, понять так: вы своей благородной наукой, математикой, как бы приближаетесь к Самому Богу? Ведь что, или кто есть Бог? Где, в каких пределах Он обитает? Не в самой ли Вселенной? Не пронизывает ли Его Дух бесконечные галактики…
– Да, вы совершенно правы. Бог – он повсюду. Он и в каждом из нас, Он и во всякой твари присут-ствует, и в земной тверди, и в морской хляби. Бог – Он везде…
–Ну, значит, мы с вами, Владимир Иванович, можно сказать, одной формации счастливые люди, – полушутя, полувсерьез заметил я. – Только вы проникаете в бесконечности Вселенной путем математи-ческих формул и вычислений, приближаясь, так сказать, непосредственно к Богу, мы же, скульпторы – извините, пожалуйста, за нескромность – являемся Его вечными учениками и исполнителями. Ведь ни для кого не секрет, что Господь-Бог первого человека вылепил из глины, того самого материала, в кото-ром после Него работают все горшечники и мы, скульпторы. Так что смело можно сказать: мы с вами преемники и продолжатели Его, Божиих дел… Но это я – уже шутки ради…
Владимир Иванович продолжил:
Мои ученики, аспиранты и молодые ученые – кандидаты наук, приходящие на беседы и консульта-ции, присутствующие при вашей работе, поражены: как можно всего за два сеанса, за два неполных ра-бочих дня сделать то, что сделали вы. И это, как говорят они, при потрясающем сходстве и характере портрета. Мне же, как математику, понятна неимоверно интенсивная работа, проведенная вашим мозгом. Если взять и вычислить все аспекты вашего видения формы головы, то количество ракурсов и точек, воспроизводимых вами, скульптором, с того, кого вы изображаете, должно составить некую астрономи-ческую цифру, которую мне, математику, нелегко выразить формулой.

Эммануил Кант – прав
– Есть высказывание Канта, он прямо указывает на то, что выше поэзии пока ничего нет…
Художник, скажем, создающий скульптурный портрет или работающий над живописным полотном, или поэт, сочиняющий стихи, они ведь в своих произведениях концентрируют свое личное Я, свои лич-ные мысли больше, чем, скажем, математик или другой какой ученый концентрирует в формуле. Форму-ла – она всегда и везде – однозначна, на всех языках. Здесь во всем участвуют проникновения из области разума. Поэзия же и художественное творчество – живопись и скульптура – переходят в создания по об-разу и подобию… кого?… – Человека и Господа Бога, то есть это уже переход в духовную область. По-этому, собственно, спрашивается: что выше – математическое творчество, творчество в области точных наук, или творчество в области поэзии? (Я говорю здесь о поэзии, но это так же относится и к живописи, и к скульптуре, и к литературе вообще.) Вот Эммануил Кант и сказал: «Выше поэзии пока ничего нет». И он прав…
Есть и высказывание нашего знаменитого поэта: умом Россию не понять, аршином общим не изме-рить… в Россию можно только верить…
Вы, Василий Павлович, понимаете, в чем здесь суть?.. Здесь идет переход от Науки – к Вере, так сказать, перекидывается некий «мостик» от Науки к Вере. И, собственно, это и объединяет Веру и Науку воедино. Этот «мостик» и есть поэтическое творчество.
Наука – она ограничена в своих возможностях, она не может заниматься сверхбольшими промежут-ками времени – у человека еще нет опыта. Мы не можем заниматься и сверхмалыми промежутками вре-мени, потому что у нас просто-напросто нет аппаратуры. Потому мы, как говорится, и сидим в своих лабораториях. А художники и поэты освобождены от всего этого, они могут заниматься всей Вселенной, всем, пространством, всем видимым и невидимым, всем что создано или будет создано, или что только предполагается быть созданным. А математик, физик, механик – он связан, простите, конкретностью… Вот она – Наука! А Вера, которая лежит в основе духовной жизни, она, конечно же, располагает гораздо большими источниками, большими возможностями, и там уже отступает в сторону точный расчет, усту-пая место духовной жизни.
Человек – это, собственно, как бы соединение двух частей: разума и духа. Так вот, можно совер-шенствовать Разум, но если Разум, в свою очередь, не будет совершенствовать Дух, то этот Разум рано или поздно упирается в тупик. Поэтому необходимо обязательное совершенствование Духа, и тогда, как говорится в Библии: – Бог!.. Кто есть Бог!?.. «А это – Отец мой, – отвечает Иисус, – а я Сын Его». Бог – есть Дух.
Значит, человек, развивая свой разум, одновременно действует и над духовным развитием. Но по-том-то приходит время, духовное развитие начинает опережать разум и оно, собственно, и является ос-новой личности.
Отцом человека является Дух. Тем не менее, Разум остается рациональным инструментом, подни-мающим извечный вопрос: «А что там есть вокруг нас?.. А вот Дух опирается на молитву, пост, послу-шание и вообще, как говорится, на духовные понятия.
…― Вот вы, ― продолжал Зубов, ― занимаетесь благородным и нужным делом ― скульптурой, созданием портретов наших современников и вообще изображением человека, собственно, тем же делом, которым занимался наш Создатель–Господь, как об этом можно судить по Библии. Но если вас, к приме-ру, пригласить что-нибудь неинтересное лепить, вы это будете лепить двадцать лет, а то и все сорок…
― И ничего путного, в конце концов, за все эти десятилетия можно и не сделать, во всяком случае, ничего приличного… ― закончил я его мысль.
― Вот-вот!.. А если вас что-то зажжет, чем-то вы вдохновлены… Так же и математик… Что-то, ка-кая-то идея ему понравилась, все в нем загорелось, и он начинает крутить-вертеть, крутить-вертеть, до-ходит до тех проблем, которые остановили дальнейшее развитие определенной сферы науки, ученый их пробует, пробуя, вдохновляется и… устанавливает, что они, эти проблемные вопросы, уже сотни лет лежат, как говорится, камнем преткновения у ног науки. И вот тут-то и начинается творчество, уже крупное, выдающееся. Начинается вдохновенная деятельность ученого.

Зубов ― потомок Зубовых
У каждого человека были предки. У кого ― прославившиеся либо хорошими, либо недобрыми де-лами, у других ― ничем особенным себя не проявившие, ни воительством, ни правительственными де-лами, а как теперь привычно называть ― являвшиеся рядовыми гражданами-человеками своей земли: ратниками, хлебопашцами, кузнецами, кожемяками-сбруйщиками, пекарями, лекарями и т.д. и т.п. Эта категория людей всегда составляла такое емкое сообщество, которое называется народом. Их миллиар-ды, ими земля держится, они и являются предками всех ныне живущих.
А если взять и посмотреть на такое определение, как «предки», с богословской точки зрения, то первородителями всех нас являются Адам и Ева. Они-то и есть ― самые древние, самые первые наши предки.
Однажды я спросил профессора: не является ли фаворит Екатерины II ― Платон Зубов его предком, не оттуда ли его родословная.
― Ох, Василий Павлович, спросили бы вы что-нибудь полегче. Не вы один интересуетесь этим во-просом, не вы один спрашиваете. Генеалогическое древо Зубовых чрезвычайно разветвленное, оно мощ-ное и уходит своими корнями в глубокую старину. Не знаю, к какому колену я сам принадлежу. Во вся-ком случае, доподлинно известно, что предки Зубовых, мои пращуры, похоронены в Донском монасты-ре, в их родовой усыпальнице.
Не при Екатерине они появились на политическом горизонте России. Еще при Иване Грозном был боярин Афанасий Зубов. Его владения пролегали между Серпуховом и Каширой. Он был несметно богат. И разбойник он был отменный, разбойничал на рязанских дорогах. На переправе через Оку купцов, ве-зущих в Москву товары, пропускал только за великую мзду–пошлину. Он так безобразничал, что при-шлось ему предстать пред грозны очи самого Ивана Васильевича. Спрашивает его царь:
«Что же ты, Афонька, безобразничаешь там у себя на переправе?! Челобитную на тебя купцы пи-шут, что грабишь ты их поборами и пошлинами, возами–подводами золото возишь в свои подвалы, мил-лионы хранишь под замками».
Взмолился Афанасий: «Что ты, Великий Государь! Какие там возы да мильоны!.. В подвалах у меня одни мыши… Наветы все это, наговоры завистников…»
Но сурово молвил царь: «Никакие это не наветы! Все правда! Верные люди докладывали!.. Так что ты, Афонька, должен покаяться, а покаявшись, пойди на Красную площадь к Лобному месту и скажи палачу, что Государь-де велит посечь тебе, Афоньке, голову. Пусть отрубит… а я за тебя помолюсь… Ну, иди!..»
И Афанасий пошел…

― Однако, ― продолжал рассказывать Владимир Иванович, ― корни родословной Зубовых про-слеживаются значительно раньше и глубже царствования Ивана Грозного. В семейных преданиях о них упоминается еще временем Александра Невского. А это какой век?.. Никак середина XIII-го!.. Ведь ве-ликий князь Александр еще молодым бил шведов на Неве, а в 1240-м году на льду Чудского озера раз-громил рыцарей Ливонского ордена.
В одной из исторических книг первым из родоначальников фамилий Баскаковых (от слова «бас-как») и Зубовых (от прозвища «Зуб») упоминается золотоордынский баскак Амырхан (он же ― Амраган, он же ― Амрагат), бывший во второй половине XIII века наместником Золотой Орды в городе Владимире. Это было во время княжения Александра Ярославича Невского и его братьев Ярослава и Василия. Эти же сведения подтверждаются журналом “Русская старина” за 1836 год. Там говорится следующее:
“… Родословная Зубова свидетельствует о том, что “дворяне Зубовы Римской империи графы, про-исходят от древней благородной фамилии Амрагата, по крещении названного Захарием, который в 1237 г. находился в городе Владимире наместником. Потомки его Илья и Афанасий Зубовы за оказанную храбрость от царя Михаила Федоровича жалованы были поместьями”…
так что Зубовы всегда были на виду. Они на протяжении многих веков верой и правдой служили России ― своему Отечеству.
Зубовы имели на Руси и поместья, и богатые дома. В Москве и сейчас есть дои Зубовых, находя-щийся под охраной государства.
― вы знаете город Каширу, ― спросил Владимир Иванович. ― Знаете… Да-да, это в Московской области… Так вот, за Каширой, по Оке, в районе Серпухово, стоит знаменитый монастырь, создателем которого был наш прародитель Зубов, при пострижении названный Пафнутием. Этот монастырь, ранее известный как Боровский, теперь носит имя Святого Пафнутия ― предка нынешних, наших Зубовых.
Зубовы имели торговые предприятия между Коломной и Серпуховом.
Платон и его брат Николай Зубовы обвинялись в убийстве императора Павла.
Император Александр I отодвинул Зубовых и Орловых от влияния при дворе.
Зубовы знали Пушкина, было пять ссор с ним. И зачинщиком ссор всегда бывал сам поэт. Но Зубовы ни разу не шли на дуэль с Пушкиным, понимая, кем для России является Пушкин ― поэт, и что у творческого человека натура легко уязвимая и ранимая.
Зубовы ― гусарские офицеры, просветители.
Математик Эйлер и Дмитрий Менделеев были в родстве с Зубовыми.
В революцию Зубовы помогали большевикам.
В 1917 году, после Октябрьской революции, Зубовы были лишены графского достоинства и всех своих поместий и усадеб.
В Москве, в квартире дома Зубовых на Тверском бульваре, в доме под номером 8, 14 апреля 1930 года родился будущий знаменитый ученый Владимир Иванович Зубов.

Назад к "Каменной Книге"


Главная | Учебные материалы | Образование | Наука | Форум

Last Update: