Иван Дроздов, член Союза писателей России,

Вице-президент Международной славянской академии

СТРОПТИВЫЙ АВТОР

Владимир Зубов...

Впервые я услышал это имя в начале семидесятых. В издательство «Современник» приехал профессор Ленинградского университета и предложил сборник стихов заведующего своей кафедры Владимира Ивановича Зубова. При этом сказал:

• Править ничего нельзя. И сокращать, выбрасывать — тоже. Автор на этом настаивает. Редактор возразил:

• У нас над каждым сборником стихов идет серьезная работа. Мы даже классиков, если они живые, правим.

• Мне так сказал автор: править нельзя. Он не может отвечать за слова и строки, которых не писал.

Прошло некоторое время, и рукопись автору вернули. Я работал Главным редактором издательства и об этой истории ничего не знал. Слышал я фамилию ученого, он был крупным математиком, но я, далекий от сферы его деятельности, не знал подробности его биографии. Случайно о нем заговорили в доме академика Кондратьева, когда я был в гостях у него в поселке Комарове на берегу Финского залива. Кирилл Яковлевич, ректор Ленинградского Государственного университета, рассказывал о важных открытиях Зубова, которыми заинтересовался сам Председатель Правительства Николай Алексеевич Косыгин. Он будто бы высказал идею создания в Ленинградском университете специального факультета с назначением В. И. Зубова пожизненно деканом этого факультета.

Год или два спустя я вновь приехал в Ленинград и остановился в Комарове на даче академика Углова Федора Григорьевича. Получил приглаше ние Владимира Ивановича вместе с Угловым посетить его. Признаться, мне было неудобно явиться в дом к человеку, которого в свое время в нашем издательстве отказались напечатать, но Федор Григорьевич сказал, что Зубов не обидчивый и эту историю не ставит мне в вину.

И вот нам открывает дверь своей обширной квартиры В. И. Зубов. Я к тому времени знал, что Зубов еще в детстве потерял зрение и невольно обращаю внимание и на то, как он нас встречает, как ориентируется, здоровается. А он ведет себя так, будто и нет у него проблем со зрением. Провел по коридору, раскрыл дверь своей комнаты, и подождал, пока мы пройдем в нее. Здесь каждому показал стулья и сам сел у торца стола и обращался то к Федору Григорьевичу, то ко мне. Узнав, что моя дача под Москвой находится поблизости от Абрамцево, сказал, что там живет его учитель великий математик академик Виноградов Иван Матвеевич. И заметил, что Виноградов недавно осуществил свою заветную мечту: разработал стройную систему простых чисел и создал теорию этих плохо управляемых величин. Может быть, я выразился не совсем так, как сказал Владимир Иванович, но тогда я понял его слова именно так.

Комната Владимира Ивановича большая, в ней много книг. Его супруга Александра Федоровна, как и он, занимается наукой, у них шестеро детей и все они пошли по стопам родителей.

Поразительно было то, что Владимир Иванович ничем не обнаруживал своего физического недостатка. Каждому показывал, где что лежит на столе, говорил: «это я купил», «люблю это варенье», «вот это я варил сам», и так далее.

Рассказывал, что встает он в пять часов утра и идет гулять. Ходил он по набережной Невы и многие дома, строения он помнил и охотно о них рассказывал. «Слева между серым и желтым домами был склад, там были горы ящиков, - смотрю как-то, а их и сейчас там много».

Или: «Я люблю бывать вон на том мостике и наблюдать за рекой. Вода живет по своим законам, - мне иногда хочется создать математическую модель ее движения».

При этом покажет рукой на мостик через канал.

К моему счастью, о стихах он не вспомнил, и мне не пришлось оправдываться.

Потом в Москве я рассказывал о посещении Зубова его второму учителю академику Понтрягину, с которым давно был знаком. И тот поведал, как наш математический мир впервые убедился в гениальности Зубова. В те первые годы покорения космоса вдруг стала проявляться «болезнь» наших спутников - они кувыркались, то есть в полете непроизвольно переворачивались, и это угрожало их срыву с орбиты. Причину никто не мог объяснить. Президент академии наук СССР Мстислав Келдыш, он же главный теоретик космонавтики, лично занимался этой проблемой. Для ее решения он собрал у себя в кабинете самых выдающихся математиков, но они оказались бессильны. Кто-то надоумил его пригласить из Ленинграда профессора Зубова. И когда тот приехал, Келдыш попросил всех математиков оставить их наедине и тут обратился к Зубову с вопросом:

• Вы можете решить эту проблему?

• Мне о ней говорил наш ректор академик Кондратьев, — я ее уже решил.

• Решили? Но как?..

• А вот...

Молодой профессор, - а он тогда был совсем молодым, взял лист бумаги и стал чертить на нем формулы. Исписав лист, подвинул его Президенту. Тот дважды просмотрел ряды цифр и сказал:

— Да, похоже, что дело именно в этом.

Дали задание расчетчикам, а затем конструкторам, и те внесли необходимые изменения. Спутники перестали «шалить».

Келдыш после этого ознакомился с трудами Владимира Ивановича и рекомендовал его принять в члены академии, представил к присуждению Государственной премии СССР, которую Зубов и получил в 1968-м году. В том же году в «Правде» была опубликована статья «В авангарде технического прогресса», в которой академик М. В. Келдыш писал: «Широкую известность у нас и за рубежом получили работы В. И. Зубова. Проведенные им глубокие исследования по теории устойчивости движения, теории автоматического управления и теории оптимальных процессов позволяют решать важные прикладные проблемы, в частности, в области конструирования управляющих автоматов, стабилизации программных движений. Методы В. И. Зубова эффективны и в приложении к задачам управления, возникающим в промышленности, математической экономике, биологии и медицине, судовождении».

В начале семидесятых, не помню точно, в каком году, - в Москву приехал Владимир Иванович и остановился в академической гостинице недалеко от моего дома. В воскресенье утром позвонил мне и сказал: «У меня автомобиль, я хотел бы пригласить вас проехать на Воробьевы горы и посмотреть на Университет». Так и сказал: «Посмотреть». Я собрался на дачу, но поездку отложил и пригласил к себе Зубова. Через несколько минут он был у моего подъезда, и мы прямиком по Ломоносовскому проспекту отправились на Воробьевы горы. По дороге он рассказывал о какой-то проблеме, встретившейся американцам в их расчетах при полете на Луну. Какие это были проблемы, какое участие приняли в них академик Келдыш и Зубов, не знаю, хотя Владимир Иванович и подробно о них рассказывал. Несомненно, одно: питерский ученый настолько был авторитетным в математическом мире, что сам Президент академии привлекал его к решению самых сложных проблем.

Долго мы стояли на смотровой площадке и я, показывая Владимиру Ивановичу Университет, рассказывал и о его внешнем виде и внутреннем устройстве, которое я неплохо знал... Прошли на пятачок, откуда открывался вид на стадион Лужники, Зубов склонялся на бетонный заборчик и устремлял взгляд своих «видящих» глаз на величайшее из мировых спортивных сооружений. Отсюда поехали на площадку, где уже тогда начинали строить новое здание академии наук СССР. Владимир Иванович сказал:

• А фундаментальная академическая библиотека...

• Да она тут недалеко, рядом с домом, где я живу.

• Хотел бы и на нее посмотреть. Хочу знать, где лежат журналы и книги, в которых напечатаны мои труды. Мы-то живем недолго на белом свете, а книги... у них век подольше.

Постояли у входа в библиотеку. Оглядывая ее, он сказал:

— Грандиозное сооружение, а над землей всего два этажа.

—Да, она двухэтажная. Зато внизу... Она вниз уходит глубоко и там поддерживается строгий режим влажности, температуры, состава воздуха.

• А вы там были?

• Нет, я не был, но мне говорили. Потом он оглядел пространство и сказал:

—Вон там, на горе, высотное здание: Институт США и Канады. Директор института Арбатов.

Постояли с минуту, он добавил:

— Нехороший человек. И никакой он не академик, а так... Теперь таких лжеученых в академии много.

Потом мы направились к стоянке автомобиля. У метро «Профсоюзная» он остановился. Прислушался к потоку машин, текущему по шоссе. Сказал:

• Здесь улица Профсоюзная.

• Да, Владимир Иванович. Широкая улица, — больше похожа на проспект.

• Да, да, все новые улицы и проспекты в Москве большие, просторные. Теперь такие строят. Это хорошо. А вот там, если подниматься вверх, недавно построено очень важное для нашей науки здание: испытательный Гидродинамический центр. Испытывают детали и части летательных аппаратов. Без таких испытаний теперь нельзя построить ни самолет, ни ракету.

И уже в машине повторил:

— Очень хорошо, что наша страна имеет теперь такой центр. Его и в Америке нет. А уж Англия, Франция - тем более, не имеют.

Я был поражен такой осведомленностью Зубова. Сказал:

• Вам, видно, пришлось в расчетах участвовать?

• Да, на кафедру приходил заказ.

Повернулся ко мне и, «глядя» мне в глаза, добавил:

—Я когда заказ получаю, все выспрошу: что, где, когда. И даже в каком месте строить будут, и об этом месте все расспрошу. Помолчали минуту, а потом он вновь заговорил:

— Вот когда мы к вам домой ехали и там направо свернули — за угол громадного здания, над фасадом которого многотонная блямба с изображением какого-то чудовища висела. Есть там такое здание?

• Да, Владимир Иванович, есть. И блямба уродливая тоже есть. Она мне вот уже много лет каждый день глаза мозолит. И не только мне. Какой-то художник-модернист ее сляпал - вроде нынешнего Церетели или Шемякина. Но... извините...

• Вы хотите сказать, откуда я знаю? Так это же Центральный вычислительный центр. Он и строился рядом с академической библиотекой и Институтом США и Канады. Уж для него-то, для этого центра, я лично по просьбе Президента академии наук уйму расчетов выполнил. Там даже вычислительные машины по моей схеме поставлены, - и так, чтобы логика счетных работ была оптимальной.

Я хотел и это здание обрисовать внешне, но потом подумал, что Владимир Иванович и без меня знает. И еще мне пришла мысль о том, как же много знает этот человек! И не понаслышке только, а по существу, по самой глубинной сути.

И вот что поразительно: видит!

Задумывался о так называемом внутреннем зрении: есть ли оно в природе? И если есть — что это такое?..

И тут я внезапно вспомнил эпизод из войны. Я был командиром артиллерийской батареи, и однажды, во время боя, когда батарея била по танкам противника, по машинам, и даже по пехоте, я непроизвольно подошел к головному орудию, и, забывшись, приблизился к пушке со стороны ствола, - и очень близко, как обычно никто не приближался; и пушка ударила - край ствола осветился, да так, будто само солнце взорвалось и стало белым... Я зажмурил глаза и почувствовал сильную резь. Мне будто сыпанули в них раскаленные железные стружки. Открыл глаза... Не вижу! Я ничего не вижу!.. Снова закрыл, снова открыл - слепота! Полная, болезненная, жгучая...

Сказал командиру взвода:

• Глаза! Я ничего не вижу! Командуй!.. И пошел. Но куда? — сам не знал. Рядом очутился ординарец. Спросил:

• Вы куда?

• В окоп. Отведи меня в мой окоп.

Он отвел меня в окоп, и я сел на земляной выступ, который обычно делали в окопе командира. Пушки били. По темпу стрельбы, по накалу боя чувствовал, что атаки на нас становятся слабее. Потом кто-то крикнул:

— Горит! Последний танк горит. И стрельба пушек стала затихать. Вот и совсем стихла. А я задрал голову к небу и пытался что-нибудь увидеть. Но видел одно молоко. И жжение в глазах. И слезы, катившиеся по щекам.

Думал: «Ослеп, совсем ослеп!..»

Был вечер, на батарее установилась тишина. Такая обыкновенно бывает после боя. Я поворачивал голову то в одну сторону, то в другую - слышал разговоры пушкарей, лязг затворов, звон пустых гильз. Знал, что они горячие, подносчики и заряжающие складывают их в сторонке от ящиков со снарядами. И будто бы даже видел их черные силуэты...

Думал:

«Они не черные, а медные, блестят на солнце...»

И тут же:

«Сейчас нет солнца. А вечером при наступившей темноте их и совсем невидно...»

Боль в глазах стихала, а слепота оставалась. Но странное дело: я смотрю в сторону головного орудия и будто бы вижу солдат, командира орудия сержанта Касьянова. Вот он отделился от пушки, идет ко мне.

— Товарищ комбат, что с вами?

Кто-то еще подошел: офицеры, сержанты... Ближе всех стоит ординарец ефрейтор Куприн.

— Ослепило. Ничего, пройдет.

Хотел потереть глаза кулаком, но над ухом раздался голос батарейного фельдшера;

— Не трогайте! Я сейчас позвоню в полк майору Вейцман, спрошу, что надо делать.

Вейцман - это женщина, врач полка. Сейчас она скажет по телефону, что надо делать. Если прикажет ехать в госпиталь - не поеду.

Вейцман прописала какую-то примочку, и фельдшер мне прикладывал к глазам холодную влажную марлю. Потом я долго сидел в окопе, и фельдшер советовал мне уснуть. А я широко открывал глаза и пытался кого-нибудь увидеть. Но видел одно молоко и на фоне молочного экрана - тени орудий, солдат. Потом задремал, но залп орудий разбудил меня. Из полка приказали подавить какие-то «цепи». Я смотрел в сторону этих «цепей» и на фоне разлитого молока видел машины и бегущих за ними немцев.

Подумал: а ведь и так можно... Я же вижу. Темно, а я вижу.

Дня через три-четыре зрение ко мне вернулось. И было оно таким, как и раньше.

Так я узнал, что такое внутреннее зрение. Человек видит то, что должно быть. И видит таким, каким оно должно быть.

Не знаю, насколько это мое ощущение отражает состояние людей, потерявших зрение, но думаю, в случае с Владимиром Ивановичем большую роль еще играла его мощная фантазия, его могучий математический ум, способный переворачивать груды цифр и формул и создавать новые математические модели. Думаю, что внутреннее зрение - это была еще и его фантазия, его особая и совершенно исключительная «зрительная» память.

Из города мы на машине, предоставленной Владимиру Ивановичу Президентом академии, поехали ко мне на дачу.

После этого мы долго не виделись. И увиделись уж потом, когда я, после смерти моей жены Надежды Николаевны, женился на вдове умершего примерно в то же время выдающегося питерского ученого Геннадия Андреевича Шичко Люции Павловне. Тут меня вскоре избрали Президентом Северо-Западного отделения Международной Славянской академии, я в первый же год пребывания на этом посту позвонил Владимиру Ивановичу и пригласил его в нашу академию; он поблагодарил меня за лестное предложение, но пока не видел для себя возможности плодотворно работать в нашем коллективе. Звал к себе домой, приглашал вместе гулять по его излюбленному маршруту. Но живем мы друг от друга далеко, и нашим прогулкам не суждено было состояться. А через пять лет моего пребывания в Славянской академии кто-то из ученых, близко знавших Зубова, сказал мне: «Владимир Иванович пошел бы в нашу академию, но только в роли Президента». Я позвонил Владимиру Ивановичу, сказал, что в академии уже наработался, что хочу сосредоточить свои усилия на писании книг, - не согласится ли он стать членом нашей академии, а затем и Президентом?.. Владимир Иванович понял, откуда растут ноги у этого моего решения, и сказал: «Вы меня извините, я неловко пошутил в беседе с моим коллегой, членом Славянской академии, но, конечно же, у меня и мысли нет занять место Президента, хотя оно, разумеется, и очень почетно».

Владимир Иванович прислал мне сборник стихов и рассказов с автографом: «Дроздову Ивану Владимировичу от автора на добрую память».

Хотелось бы написать и об этом сборнике; - в его произведениях много чувства, ума и оригинальных философских размышлений, но эта тема особая и требует серьезного анализа.

Вскоре меня оглушила весть о его смерти.

<--previous | next-->